История “первого удмуртского стихотворения”
Денис Сахарных
Каждый народ или территория существуют не только в реальном мире, но и в мире виртуальном – в мире всевозможных символов, образов и предрассудков. Все знают о существовании устойчивых стереотипов восприятия, например, немцев, как трудолюбивого и пунктуального народа, а финнов – как людей эмоционально стабильных и даже тугодумных. Символом Америки является статуя Свободы и гамбургер, а Россию символизирует водка и Кремль.
Аналогичную функцию могут исполнять и тексты – как краткие, наподобие слогана “Америка – страна свободы” или символизирующего Британию возгласа “Овсянка, сэр!”, так и тексты пространные. С той же Германией часто ассоциируется текст “Песни немцев” (“Deutschland, Deutschland uber alles…”), с Чехией – гашековские “Приключения бравого солдата Швейка…”.
В случае с Удмуртией такую символическую и опознавательную роль играют два текста. Первый, русский, – это известный всем вольный поэтический перевод стихотворения Флора Васильева “Шудмы огъя” (“Хватает Волге широты и сини…”), а второй, удмуртский текст – это, вне всякого сомнения, стихотворение “Чагыр, чагыр дыдыке” (“Сизый, сизый голубок”).
I.
История этого стихотворения вкратце такова. В 1889 году в Санкт-Петербурге увидела свет интереснейшая монография этнографа-любителя Григория Верещагина “Вотяки Сарапульского уезда Вятской губернии”, в которой, в частности, речь шла о специфически удмуртских методах воспитания детей. Верещагин писал:
“Ласки к дитяти мать выражает трепанием по спинке, глаженьем по головке. Если ребёнок плачет, мать говорит: “Гыдыке, зарние, мусое, малы б?рд?ськод? туж-а малы ке висиськод? ?йт?д таин, абдралод!” (Голубчик, золото, милый! Зачем плачешь? больно разве хвораешь? не знаю, что делать с тобой, удивляюсь!)”. Колыбельные песни от вотячки, укладывающей дитя – пишет Верещагин, – услышите весьма редко. В одном месте нами услышана такая колыбельная песня…
Вот тут-то впервые и было опубликовано с подстрочным переводом на русский стихотворение “Чагыр, чагыр дыдыке”. Вот первая строфа его:
Чагыр, чагыр дыдыке,
Малы пыддэ жобаськод?
Чебер пие, гыдыке,
Малы ялан б?рд?ськод?
(Сизый, сизый голубок,
отчего пачкаешь пелёнки [дословно ноги]?
Мой сынок, красавец, голубок,
Отчего постоянно плачешь?)
Далее повествуется о том, как младенец вырастет, станет сильным мужчиной, пойдёт в лес рубить дрова, а когда вернётся, радостная мать будет кормить его вкусными табанями.
Неизвестно, как бы сложилась судьба этого незатейливого сочинения, если бы не Октябрьская революция, придавшая мощный импульс развитию культуры удмуртов. В 1924 году известный удмуртский активист, поэт Кузебай Герд публикует в Москве сборник “Удмурт кыр?анъёс”, куда, в числе прочего помещает и опубликованное Верещагиным стихотворение.
“Чагыр, чагыр дыдыке” очевидно, весьма пришлось Герду по душе, так что он счёл возможным внести в текст некоторые изменения, сделав его удобным для пения (очень удачным образом вставив после каждого четверостишия рефрен “Изь, изь, нуные, зарни бугоре!..”). После этого рассматриваемый текст был широко популяризован – Герд не только включал его ещё два раза в удмуртские песенники, но и, как сообщают некоторые авторы, сам с удовольствием распевал его в числе прочих песен на различных удмуртских мероприятиях. Стихотворение ушло в народ, и теперь его часто можно услышать в передачах Удмуртского радио.
II.
Однако ничто так не способствовало известности “Чагыр, чагыр дыдыке”, как торжественно проведённое в 1989 году в Ижевске и Москве празднование столетнего юбилея удмуртской литературы. Дело в том, что само мероприятие было проведено как раз в ознаменование столетия выхода в свет работы Верещагина, содержавшей в себе “Чагыр, чагыр дыдыке”, которое, в свою очередь, было объявлено “первым авторским удмуртским стихотворением” и “краеугольным камнем удмуртской литературы”.
Основанием для такого далеко ведущего вывода явилось прежде всего утверждение о том, что “Чагыр, чагыр дыдыке” на самом деле является не народной песней, а авторским произведением, и создателем его является… не кто иной, как Григорий Верещагин!
Однако группа удмуртских учёных – Александр Шкляев, Риф Насибуллин и Алексей Красильников – категорически не согласилась с правомерностью придания “Чагыр, чагыр дыдыке” такого большого значения, и выступила в прессе с критическими публикациями. Не без основания они заявляли о противоречии между исторически зафиксированной датой выхода в свет первых удмуртских книг – 1847-ым годом – и датой начал удмуртской литературы, исчисленной по дате публикации “Чагыр, чагыр дыдыке” – 1889-ым годом. И действительно, при таком раскладе получалось, что не только удмуртская литература начиналась на пятьдесят лет позже выхода в свет первых удмуртских книг, но и все достаточно многочисленные удмуртские издания, увидевшие свет в этот полувековой промежуток, также, как оказалось, к удмуртской литературе не имеют никакого отношения, что было расценено как явная несправедливость. Хотя их оппоненты – Пётр Поздеев, Василий Ванюшев, и позже Татьяна Владыкина – не замедлили выступить с разъяснением своей позиции, стороны ни в малой степени не убедили друг друга, и вокруг “Чагыр, чагыр дыдыке” в удмуртской науке до сих пор ломаются копья.
III.
Я также не склонен приписывать “Чагыр, чагыр дыдыке” слишком большое культурное значение, однако для той темы, которую мы сейчас рассматриваем, а именно для истории этого стихотворения, принципиально важным является другой вопрос, в обострённой форме поднимавшийся во время дискуссии – вопрос о том, является ли “Чагыр, чагыр дыдыке” авторским, или же фольклорным произведением.
Активные сторонники версии об авторстве Верещагина (Пётр Поздеев, Василий Ванюшев и Татьяна Владыкина) приводят в защиту своего мнения совершенно неубедительные аргументы. “Верещагин, – говорят они, – не указал ни время, ни место его записи, ни имя информанта (паспортизацию). Из этого следует, что он был сам его автором”. Надо сказать, что Верещагин был не этнографом-профессионалом, а скорее беллетристом с этнографическим уклоном, паспортизации у него поэтому не отличаются строгостью, и уж во всяком случае из отсутствия паспортизации никак не следует напрямую, что Верещагин – автор “Чагыр, чагыр дыдыке”.
“Верещагин, – говорят они, – сам писал стихи на удмуртском языке, и в 1924 году, в своём учебнике удмуртского языка, опубликовал их около десятка, а поэтому мог написать и “Чагыр, чагыр дыдыке””. Но среди этих стихов, которые Верещагин, укрывшись, правда, за прозрачным псевдонимом “Удморт”, опубликовал как свои, “Чагыр, чагыр дыдыке” отсутствует, и Верещагин никогда не называл его своим. Кроме того, между выходом монографии о сарапульских вотяках и удмуртским учебником Верещагина прошло 35 лет, и неизвестно, писал ли сам Верещагин удмуртские стихи в 1889 году.
Особенно популярен аргумент, что “Чагыр, чагыр дыдыке” не могло быть фольклорным произведением, поскольку его ритмика слишком правильная, а значит, автор стихотворения – сам Верещагин. В таком случае можно признать Верещагина автором почти всех удмуртских народных песен, так как они, как правило, тоже имеют правильную ритмику. Очевидно, все частушки-такмаки южных и периферийно-южных удмуртов тоже написал Верещагин. Согласитесь, что такой аргумент совершенно несостоятелен.
Татьяна Владыкина для обоснования своей точки зрения использует запутанные, логически небезупречные и местами просто сфальсифицированные аргументы. “Чагыр, чагыр дыдыке”, – утверждает она, – не могло быть фольклорным произведением, поскольку его содержание составляют поэтические образы, известные у северных удмуртов, а рифмы, которыми написано стихотворение, говорят о его южном происхождении – поскольку один и тот же фольклорный текст не может быть сразу северным и южным, то, значит, текст этот не традиционный фольклорный, а нетрадиционный авторский, и автор стихотворения – Верещагин.
Что касается ритмики стихотворения, то достоверно можно утверждать лишь, что она не исконная северноудмуртская, так как вместо характерной для северной импровизированной песни монострофы имеет место четырёхстрочная строфа с перекрёстной рифмой абаб.
Из этого, однако, не следует ещё, что ритмика непременно южная по происхождению! Но если бы даже это было так, а собственно говоря, Верещагин приводит стихотворение в книге, в которой описываются сарапульские удмурты, то есть какие угодно, но только не северные! – если бы это всё было так, то совершенно неуместно было бы говорить, что содержание “Чагыр, чагыр дыдыке” составляют специфические северноудмуртские образы. Как вы помните, в стихотворении речь идёт о том, как мать ухаживает за ребёнком, мечтает о том, как её дитя повзрослеет, пойдёт в лес рубить дрова и т.д. Осмелюсь заметить, что рожают детей, рубят лес и кушают табани как северные, так и южные удмурты, и делают это приблизительно одним и тем же способом! Что же в этих образах специфически северного?
Татьяна Владыкина для доказательства северной специфики использует подсчёт удмуртских колыбельных из собрания Лидии Долгановой. Среди этих тридцати пяти песен, основанных по большей части на вариациях текста “Чагыр, чагыр дыдыке”, в 20-ти есть “сюжетообразующий компонент” типа “бад?ым будод, т?р кутод, тэле мынод, пу вайод” (“вырастешь большой, возьмёшь топор, пойдёшь в лес, принесёшь дров”) или “бад?ым будод, тэле мынод т?р кутса, бад?ым кызэз погыртод” (“вырастешь большой, взяв топор, пойдёшь в лес, свалишь большую ёлку”). И, как утверждает Татьяна Владыкина, из этих песен 12 – по происхождению северные или срединные, остальные восемь – южные, притом южные отличаются тем, что в них “сюжетообразующий компонент” сконтаминирован с другими моделями, не связанными с рубкой леса: “у?ы тыныд кыр?алоз” (“соловей тебе споёт”), “зарни муш чечы ваёз” (“золотая пчёлка мёду принесёт”), “анэд ваёз й?л сепыс, атэд ваёз конь мама” (“мать принесёт молока, отец – беличьего мяса”).
Значит, рассуждения на тему порубки леса, присутствующие во всех вариантах колыбельной, а в случаях с песнями, зафиксированными в северных или срединных районах, и составляющие весь сюжет песни, – вот эти рассуждения и есть специфически северный “ сюжетообразующий компонент”! А вот в немногочисленных южных фиксациях, помимо этого компонента, всегда добавляются ещё какие-то посторонние мотивы (например, о том, как ребёнка одарят мёдом и молоком).
Следовательно, южане воспринимают песенку как свою, охотно варьируют её текст при исполнении, а для северян песня чужая, и поэтому в их исполнении “ясно видна заученность”. Но “стихотворение “Чагыр, чагыр дыдыке…” полностью построено на образах колыбельных северных и центральных удмуртов”! Следовательно, стихотворение “Чагыр, чагыр дыдыке” сочетает в себе южную форму и северное содержание, стало быть, сделано оно искусственно, и не кем иным, как Верещагиным, северным удмуртом по происхождению, облекшим родные образы в более совершенную южную форму.
IV.
Все эти подсчёты, мягко говоря, не точны. Когда я пересчитал варианты и сюжеты, я получил совершенно иные пропорции: выяснилось, что северно-срединных песен, содержащих “сюжетообразующий компонент”, набралось 8, а южных – 12 (южных песен Долганова вообще приводит в 2 раза больше, чем северных). Владыкина же приводит цифры как раз обратные. Тезис о том. что контаминации “сюжетообразующего компонента” о порубке дров с другими моделями, присущей якобы только южным вариантам, тоже не выдержал проверки. Долганова в пос. Балезино фиксирует, например, такой текст: “мамед мыноз ужаны, папед мыноз базаре: тыныд ваёз кузь конфет, мыным ваёз горд кышет” – мама твоя пойдёт на работу, папа на базар, принесёт тебе длинную конфету, а мне красный платок (и в той же песне: сике мынод кыр?аса, з?к т?рдэ кутыса “в лес пойдёшь с песней, взяв большой топор”). Балезино – это никак не южная Удмуртия! В Шаркане фиксируется вариант “Муш тыныд чечы ваёз, коньы пи мульы сётоз” (“пчёлка тебе мёду принесёт, бельчонок даст орехов”), но Шаркан – тоже не южная Удмуртия! Соверешенно непонятно, зачем фольклористу Владыкиной понадобилось так запутывать своего читателя.
Приведённые Долгановой северные варианты текстуально не меньше отличаются от верещагинских, чем южные, а это опровергает тезис о том, что по форме и происхождению “Чагыр, чагыр дыдыке” чуждо северянам. Я вообще не вижу существенных отличий северных вариантов от южных, что и неудивительно, т.к. и на северную, и на южную традицию оказал влияние гердовский вариант
Владыкина уверяет также, что “Чагыр, чагыр дыдыке” на севере всё равно является пришлой песней, поскольку на севере её поют так, что “в исполнительской манере ясно видна заученность, что характерно для авторской песни”, а текст песни превратился там в канон. Здесь мы имеем дело уже с намеренным введением читателей в заблуждение.
Ведь у Владыкиной в данном случае речь вовсе не идёт о записях, сделанных, как это можно подумать, в северных районах Удмуртии. Владыкина ссылается на материалы фольклорной экспедиции 1986 года к удмуртам Ватка и Калмез Унинского района Кировской области! Совершенно понятно, что как раз для этих удмуртов, оторванных от общего этнического массива, “Чагыр, чагыр дыдыке” действительно является пришлой (из Удмуртии), заученной и канонизированной песней! Но к удмуртам северной Удмуртии этот факт не имеет никакого отношения.
Итак, все аргументы в защиту тезиса об авторстве Верещагина либо несостоятельны, либо имеют косвенный характер – прямо на авторство Верещагина ничто не указывает, если, конечно, не принимать во внимание настойчивое подчёркивание правильной ритмики стихотворения.
Как я уже говорил, само по себе наличие правильной ритмики совсем не говорит ещё, что произведение нефольклорно. Но показательно, что абсолютно все специалисты – как сторонники версии об авторстве Верещагина, так и её противники, совершенно обходят вниманием одно бросающееся в глаза обстоятельство.
V.
Да мог ли Верещагин вообще написать это стихотворение?
В той же самой книге “Вотяки Сарапульского уезда Вятской губ.” им приводятся тексты удмуртских песен со следующей странной аннотацией: «Здесь помещаем мы еще четыре песенки, которых перевести на русский язык не могли». Странность заключается в том, что тексты этих песенок безусловно понятны (это означает – понятны, м.б., за исключением малого, для представителей всех диалектных групп удмуртов, и перевод их соответственно не представляет никаких трудностей). Между тем Верещагин пишет:
В песенках этих и сами инородцы не могли перевести следующие слова: силёзъ, очыэдъ, арама, шайрысь, палтрiотъ, паръялозъ, палтуръё, инуресъ, тымозъ. Слова эти, вероятно, остатки древнего вотякского языка, вышедшие из употребления. Вследствие этого и песенки нами не переведены на русский язык.
Нетрудно видеть, что все эти якобы древние и непонятные слова являются не просто обычными словами удмуртского языка (закукует, соловей, роща, из края, одинокий журавль, спарится, чересчур, заполнит), но и очень часто встречаются в текстах удмуртских народных песен. Для знающих удмуртский язык процитирую одну из четырёх песен, оставленных Верещагиным без перевода:
Пипу сурдэс пот?мы
Пипу югытъя;
Кызьпу сурдэс пот?мы
Кызьпу югытъя;
Выж вылт? пот?м,
Выж куарая;
Нюре вуим —
Чипчирган чипс?мы.
Никаким образом – например, ссылкой на диалектные отличия – невозможно объяснить, почему Верещагин не понял смысла этой простейшей песенки. Никаким, кроме одного. А объяснение это таково: в момент написания книги Верещагин удмуртского языка не знал, или знал его чрезвычайно плохо. Этот же вывод подтверждается анализом и переводом некоторых других удмуртских песен, сделанных Верещагиным за несколько лет до того в монографии, посвящённой вотякам Сосновского края
Но “Чагыр, чагыр дыдыке” как раз опубликовано в той же самой книге, что и нерасшифрованные Верещагиным песни! Нет сомнения, что к 1900 году Верещагин уже вполне овладел удмуртским языком, но в то время, в конце восьмидесятых, он удмуртского языка ещё толком не знал! Объяснить казус с песнями на “древнем вотякском языке” каким-то иным образом не представляется возможным. Но из этого следует, что автором “Чагыр, чагыр дыдыке” мог быть кто угодно, но не Верещагин.
VI.
Очевидно, следует поверить самому Верещагину, когда он называет “Чагыр, чагыр дыдыке” народной песней. Но при этом нужно непременно уточнить некоторые детали.
До Верещагина эту песню никто не фиксировал. Зафиксированные впоследствии по всей Удмуртии и за её пределами варианты восходят, как единогласно утверждают специалисты – та же Татьяна Владыкина, например – к гердовской обработке песни. Никакого “исконного”, догердовского варианта найти не удалось.
Объяснить это можно тем, что Верещагину действительно повезло столкнуться с уникальным случаем исполнения песни, созданной по мотивам, или, может быть, в результате перевода какой-то русской колыбельной. Как известно, удмурты охотно перенимали русские народные песни, их тексты и мотивы. А между тем именно признание заимствованного характера “Чагыр, чагыр дыдыке” позволяет объяснить все те шероховатости, на которые обращали внимание Ванюшев и Владыкина (в частности, пресловутую “слишком правильную” строфику, которая хоть и не характерна для исконной северноудмуртской традиции, зато не представляет ничего необычного в традиции русской).
Дело, собственно, за малым – знатоки русского фольклора должны найти то произведение, благодаря которому появилось на свет стихотворение и песня “Чагыр, чагыр дыдыке”. Возможно, поиски в этом направлении дадут нам массу данных, полезных для изучения истории русской и удмуртской культуры.
Итак, “Чагыр, чагыр дыдыке” – произведение, прошедшее сложный и интересный путь, от народной песни до публикации в книге наблюдательного этнографа Верещагина, от книги Верещагина до песенников неутомимого энтузиаста и популяризатора удмуртской культуры Кузебая Герда, и вернувшееся оттуда обратно в народ.
|
